В жизни человека есть два долгих и далеких отпуска: один — детство, другой — любовь.
·-- У Чансин
Содержание этой повести в основном основано на историях, которые я когда-то рассказывал своей младшей сестре; сейчас она уже выросла и забыла те прежние сказки.
С точки зрения детского восприятия самое главное в истории — вовсе не сюжет, а всевозможные диковинки и звукоподражания; сюжет и глубокий скрытый смысл волнуют только взрослых.
Эту сказку можно считать нашим совместным творчеством. Примерно в старших классах школы я на ходу сочинял и рассказывал ей истории, а следующую фразу придумывал в зависимости от её реакции. Стоило её взгляду рассеяться, как я тут же понимал: здесь стало скучно, нужно добавить что-нибудь такое, что понравится ребенку. Под её придирчивым эстетическим вкусом и выкристаллизовалась эта так называемая повесть из пяти глав.
Многие взрослые уже забыли об этом требовательном и уникальном детском вкусе, постепенно начиная уделять больше внимания фабуле, рациональности и логике. Мне повезло: моя юность пересеклась с её детством, да и сам я был не так уж далек от него, поэтому мог наблюдать и осмысливать эту разницу.
Сказки Андерсена и сказки братьев Гримм написаны для взрослых, и только такие истории, как эта моя, или вроде «Алисы в Стране чудес», действительно нравятся детям.
В шестом классе, когда мое детство уже подходило к концу, я написал небольшую заметку, заглавие которой звучало примерно так: «19 вещей, о которых взрослые не знают, а мы на самом деле знаем». Это были наблюдения моих собственных глаз, пункты, в которых я поражался взрослому неведению. Но вот прошло больше десяти лет, и я сам почти забыл те девятнадцать вещей, которые когда-то казались мне столь важными.
К счастью, я наблюдал за своей сестрой; старший брат — словно отец. Я видел, как она выросла из крохи размером с обувную коробку и начала строить собственную жизнь. И у меня появилась возможность заранее вновь вернуться в детство и прочувствовать жизнь заново, не дожидаясь, пока у меня появятся собственные дети.
Текст этой повести из пяти глав я записал по устным рассказам примерно во время учебы в университете, поменяв местами две главы. Однако, к сожалению, две последние главы после окончания университета остались в блокноте и позже затерялись. Возможно, когда-нибудь мне представится случай дописать их, но, увы, рядом уже не будет восьми-девятилетнего ребенка, который помог бы мне с редактурой.
Перечитывая и разбирая эти записи недавно, я снова почувствовал стыд за раннее творчество. Записывая устный рассказ, я находился в возрасте восемнадцати-девятнадцати лет — пора незрелая, когда так хочется казаться взрослым и умудренным опытом. Поэтому я не сохранил первозданную детскую наивность текста, а добавил немало украшательств, и сейчас очень остро чувствуется их легкий перебор.
Но исправлять я ничего не стану: это мое прошлое. Когда делаешь первый шаг, неуклюжесть искренна, и не стоит её выхолащивать; думаю, всякий творец поймет эту причину.
Таково ощущение моей юности, помноженное на детство моей сестры. Поймайте же его.
Пролог
Белая голубка запела: «Веди невесту скорей домой, веди невесту скорей домой, рядом с тобой невеста настоящая!» Пропев это, голубка подлетела и опустилась Золушке на правое плечо, и Золушка с принцем направились во дворец. И стали они жить долго и счастливо.
Когда на следующий год белый снег вновь укрыл орешник, Золушка уже стала королевой этой страны и родила дочь, маленькую принцессу по имени Алиса. Алиса росла живой и доброй девочкой и любила вольную, беззаботную жизнь, но во дворце было слишком много правил, и ей ничего не разрешалось делать.
Алиса любила петь по ночам, как соловей, но взрослым это казалось лишь шумом; Алиса хотела научиться у гекконов держаться на стене, но каждый раз стражники, патрулировавшие крепостную стену, с величайшим почтением снимали её и отправляли обратно в покои. Самой заветной мечтой Алисы было взлететь, словно дворцовые голуби, туда, куда никто другой не может добраться, чтобы там играть, или хотя бы кружиться на ветру, словно голубиное перо.
И все же Алиса всегда оставалась счастливой. Радости были легкими и редкими, словно кружащиеся в воздухе голубиные перья, но она всегда умела мимолетным взглядом приметить их следы, потратить целый день, чтобы поймать в ладошку и спрятать в шкатулку. Матушка-королева рассказывала Алисе о внешнем мире: «Он больше тысячи дворцов, вместе взятых. Осенью тысяча одуванчиков раскрывает свои парашютики и устремляется в небо, больше тысячи светлячков освещают им путь, а тысяча голубей с птенцами улетает в теплые края. В воздухе взмывает и кружится столько перьев, будто идет снег, они мягко опускаются на землю, такие же белые, как снег, белее кожи Белоснежки. А на земле ковром цветут тысячи лилейников, и аромат их разносится с ветерком на сотню ли вокруг; тот, кто вдохнет это благоухание, на всю жизнь забудет о печалях...»
Алиса записала эти слова на обратной стороне шкатулки. Да, внешний мир так огромен, в нем столько удивительного! Если бы однажды она смогла отправиться резвиться в этот свободный, бескрайний мир — сколько бы радостей удалось собрать! Или, может, их и вовсе не пришлось бы копить, ведь каждый день приносил бы новые радости, и всей жизни не хватило бы, чтобы собрать их все. А когда-нибудь, состарившись, она запишет все радости своей жизни и подарит их другим юным принцессам.
За голубиными перьями, парящими в воздухе, красивее всего наблюдать верхом на лошади в три часа пополудни; когда весной моросит нескончаемый дождь и на улицу не выйти, можно скоротать время, разглядывая грибы на заднем дворе; но лучшее время года — осень: когда дует осенний ветер, стоя под деревом, видишь, как бесчисленные листья плавно кружатся, опадают и снова взмывают ввысь, растягивая каждую секунду.
Но в этот день Алисе было немного душно, послеполуденная истома казалась бесконечной, и цветы за дверью выглядели необычайно вялыми. В этот момент на край стола опустилась белая бабочка, привлекая внимание замечтавшейся Алисы. Что же хочет сказать ей белая бабочка? Подумав об этом, Алиса невольно пошла за ней следом. Бабочка порхала крылышками, пролетела сквозь тень ив и опустилась на розовый цветок в саду. И этот розовый цветок вдруг превратился в розовое пирожное, такое соблазнительное на вид и прекрасное, словно цветок.
Неизвестно почему, но Алисе ужасно захотелось съесть это пирожное, словно кто-то намекал: отведай его — и попадешь в совершенно иной мир. Алиса взяла пирожное и откусила крошечный кусочек. И тут же она заметила, что всё вокруг увеличивается: подсолнухи вдруг стали высотой с ветряную мельницу, розы сделались больше кочанов капусты, а каждая травинка вокруг стала толстой, как молодой саженец. Исполинское дерево перед ней оказалось тем самым крохотным дубком, который она посадила пару дней назад. Почему же так произошло? Мир вырос или сама она уменьшилась?
В этот миг Алиса увидела, что под саженцем дубка сидит огромная мышь, величиной с поросенка — судя по всему, серебристый хомячок. Алиса набралась храбрости и подошла к нему. Хомячок подпирал голову лапкой и сидел неподвижно, будто размышлял или спал. Алиса прождала довольно долго, но он так и не обратил на нее внимания, так что ей пришлось заговорить: «Уважаемый господин Хомяк, кто вы? Почему вы здесь живете? Зачем вы пришли в мой сад? Здесь нет ничего съедобного, кроме того пирожного». Сказав это, Алиса повернулась в поисках пирожного, но его уже не было видно. Хомячок, казалось, услышал вопрос Алисы, задумчиво кивнул, подпер голову другой лапкой и продолжил погружаться в мысли. После еще одной минуты молчания Алиса наконец слегка рассердилась и спросила: «Господин Хомяк, почему вы молчите? Разве вы не говорите по-английски или по-немецки?»
Хомяк заметил настроение благородной принцессы перед собой и заговорил.
— Язык — это ловушка, бездонная яма. Стоит мне заговорить, как я тут же попадаю в эту темницу.
— Я не понимаю, — сказала Алиса. Однако с этими словами хомяка в земле и вправду возникла глубокая яма. Алиса удивленно спросила: — Эта яма появилась оттого, что вы заговорили? Никогда не видела ничего столь странного!
— Только что ты спросила меня, кто я и что делаю. Чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось бы прыгнуть в эту яму, но, оказавшись в ней, я уже не смогу ответить тебе. Иными словами, прежде чем рассуждать обо всем сущем в мире, мне нужно определить, о чем вообще можно рассуждать. Но рассуждения не решают проблем, а объяснения ничего толком не объясняют. Словом, следовательно, стало быть, и потому, раз ответ невыразим, то и вопроса не существует.
— Ответ невыразим... поэтому вопроса не существует? Слишком сложно, вы говорите так странно, я ничего не понимаю. А вы можете взять меня с собой погулять? Если вы выведете меня наружу, я больше не стану спрашивать, зачем вы тайком забрались в мой сад.
— Это можно. Эта мышиная нора ведет ко всем целям. Отправляемся немедленно!
Договорив, он, прежде чем Алиса успела опомниться, без колебаний повернулся и прыгнул в нору. Алиса крикнула ему вслед: «Эй!», но, заглянув внутрь, увидела лишь сплошную тьму: там никого не было, лишь раздавалось ее собственное эхо.
Алиса подумала немного и с досады тоже прыгнула в нору. И началось падение. Она падала, падала и падала; посмотрела вниз, желая узнать, куда упадет, но внизу было так темно, что ничего не разглядеть. Тогда она стала смотреть на стены колодца: там висели масляные картины, виднелись какие-то барельефы и всевозможные карты.
«Ладно, падать так падать, буду просто падать вниз», — подумала Алиса. — «Неужели в свой первый же выход из дома я разобьюсь насмерть?»
Она падала, падала и падала... Неужели этому падению никогда не будет конца? Больше заняться было нечем, и Алисе снова стало скучно и тоскливо. «Так хочу ли я упасть на дно колодца или не хочу? Вот это задачка. И почему Хомяк сказал, что отсюда есть выход во внешний мир?» Алиса не могла найти ответы на эти вопросы и принялась оглядываться по сторонам. Вокруг было столько надписей, картин, барельефов и шкафчиков в нишах, что большинство из них проносились мимо, прежде чем она успевала их разглядеть. Но Алиса заметила на стене колодца тонкую серебряную линию, которая меняла форму по мере падения: казалось, там непрерывно проступали какие-то упорядоченные узоры. Алиса вглядывалась снова и снова и наконец разобрала, что это было. Это были немецкие буквы, расположенные в таком порядке:
За-
боль-
глаза
— От
Хо-
-мяка
«Значит, Хомяк и правда знает немецкий», — подумала Алиса и закрыла глаза. И тут снова произошло нечто странное: закрыв глаза, она обнаружила, что перестала падать, и при этом, кажется, по-прежнему видела всё вокруг. «А что, если открыть глаза?» Алиса попробовала открыть глаза, и падение возобновилось. За несколько минут Алиса быстро научилась морганием управлять скоростью падения, что позволило ей свободно спускаться по колодцу. «Но какой в этом толк? В конце концов я всё равно упаду на самое дно, а упав, уже никогда не смогу подняться обратно». При этой мысли Алиса немного пала духом. Она остановилась возле одного из стенных шкафчиков и громко крикнула вниз: «Господин Хомяк, где вы?» Эхо вернулось лишь спустя долгое время, а в глубине колодца по-прежнему царила безмолвная тьма.
Алиса бросила взгляд в сторону и вдруг увидела, что Хомяк сидит на одном из шкафчиков, опустив голову в глубоком раздумье. Тонкая серебряная линия как раз обрывалась на этом месте. Алиса поспешно подлетела к нему и спросила: «Господин Хомяк, как же нам выбраться из этого колодца наружу?»
Хомяк поднял голову, вскинул лапку и произнес: «Прежде всего запомни: выбравшись наружу, нам всё равно придется вернуться. Куда бы мы ни пошли, в конце концов мы вернемся в этот колодец. И в итоге тебе всё равно придется в одиночку столкнуться с вопросом этого колодца».
— И когда я вернусь, мне снова придется падать?
— Мы падаем каждую секунду, и этого не избежать...
— Тогда давайте сперва выберемся отсюда! Здесь слишком тесно, мне не по себе, — перебила Хомяка Алиса.
Хомяк достал из шкафчика две губки для школьной доски, затем вытащил из-за спины коробку цветных мелков и спросил Алису: «Рисовать умеешь?»
Алиса немного растерялась: «Рисовать? Прямо здесь? Я умею только схематично, простыми линиями. Сложные тонкие рисунки мне не даются, так что я училась рисовать только простые картинки».
— Простых картинок вполне достаточно. Сейчас мы сотрем этот шкафчик, ты нарисуешь дверь, и мы сможем выйти.
Сказав это, Хомяк плотно прикрыл дверцу шкафчика и велел Алисе отступить на пару шагов и встать сбоку. Хомяк сказал: «Делай, как я: закрой левый глаз, правый держи открытым, возьми губку, выпрями руку так, чтобы взгляд и рука были направлены в одну сторону. Когда взгляд и рука одновременно коснутся шкафчика, можно стирать. Всё, до чего достает взгляд, мы сможем стереть».
Алиса послушно встала рядом и сделала всё, как он велел. И действительно, с осыпанием шуршащей желтой пыли угол шкафчика превратился в черную пустоту. «Господин Хомяк, как же вы здорово это делаете!» — восхитилась Алиса. Но Хомяк лишь проворно взмахивал лапками, усердно прыгая вверх и вниз и стирая шкафчик, не обращая внимания на похвалу Алисы.
Среди кружащейся серо-желтой пыли они вдвоем наконец начисто стерли шкафчик. Алиса взглянула на Хомяка, с ног до головы покрытого пылью, и рассмеялась: «Господин Серебристый Хомяк, не хочу вас дразнить, но теперь вы превратились в господина Золотистого Хомяка!» Хомяк вздыбил шерстку на шее, отряхнулся и сказал: «Не теряй времени, рисуй. И не забудь: нарисовав дверь, нарисуй за ней пейзаж, иначе снаружи будут одни желтые пески да белый прах, а это очень опасно».
Алиса первым делом взяла белый мелок и взмахом руки нарисовала дугу: «Вот и дверь. Но какой же пейзаж нарисовать?» Говоря это, она провела внутри двери несколько ярусов волнистых линий: «Пусть это будут высокие горы... но чего-то не хватает». Она добавила еще несколько длинных мелких волнистых линий: «А это пускай будет река. Ну вот, сойдет! Господин Хомяк, как вам кажется?»
Хомяку нарисованный Алисой пейзаж явно пришелся не по вкусу, но исправить такой простой рисунок было уже невозможно. Он отыскал в соседнем шкафчике наклейку с лошадью, прилепил ее прямо на рисунок и сказал: «Закрой глаза и перешагни через порог — так ты выйдешь наружу. Переплыви на этой лошади реку и отправляйся, куда пожелаешь, а я останусь в колодце один и буду ждать твоего возвращения». С этими словами он снова уселся на пол, подпер голову лапкой и погрузился в раздумья.
Алиса знала, что если уж он начал размышлять, то не остановится, и ей придется отправиться в путь одной. «Наверное, я нарисовала слишком некрасивый пейзаж», — подумала она, закрыла глаза и перешагнула через дверь.