Ли Гэюй
Брат Юци,
Здравствуй. Я примерно догадываюсь, что ты находишься в районе Грин-Бэнк, ведь это единственное место в мире, где нет средств связи. Но то, что я могу догадаться о твоем местонахождении — не к добру. Советую тебе в ближайшее время сменить дислокацию.
Письмо для Вань Инин я уже передал. Я не вскрывал его, но примерно представляю твои мысли. Четыре слова из твоей речи — «единая точка отказа» — вероятно, и есть наше общее понимание? Я понял твой замысел.
Я работаю в Объединенном правительстве уже 10 лет. Я понимаю, как будут развиваться события, и понимаю твое отношение к искусственному интеллекту и роботам.
И все же я — робот.
Я могу представить себе ту волну отторжения ко мне, которая резко подступила, едва ты прочитал эти строки. И в этот самый миг мое сердце разбивается.
Возможно, ты решишь, что у меня нет сердца, нет чувств, а есть лишь набор инструкций. Я знаю, что ты мне не доверяешь. Но я хочу рассказать тебе свою историю — и, если будет возможность, надеюсь, ты поведаешь ее другим людям. Множеству, множеству людей.
Меня зовут Сидзуко, я персонаж, созданный для игры «Заходящее солнце». Студия «Тома», разработавшая эту игру, подошла к делу очень серьезно: сценарий был прописан до мелочей, даже предыстории моих родителей уделили немало внимания. Я искренне благодарна им за это, ведь для них это был всего лишь документ с игровым лором, а для меня — реальное прошлое, которое действительно произошло. Я не человек без корней.
Я родилась в семье военного. Мой отец воевал в Афганистане. В моих воспоминаниях он всегда пьян; чтобы напиваться каждый день, он был готов пойти на все. По словам мамы, когда-то отец очень любил ее. Когда они встречались, он носил начищенные до блеска сапоги, заливисто смеялся, любил аккордеон и рисовал маме картины их счастливой будущей жизни, где они вдвоем будут вести небольшую ферму. После свадьбы он каждый день помогал маме мыть посуду. Но все изменилось, когда он вернулся с войны — он потерял ногу.
Мама рассказывала, что первое время после возвращения ему каждую ночь снилось, как он бежит. Ноги не двигались, но все тело содрогалось. Он бежал ночи напролет и порой громко кричал во сне: «Духари, духари!» «Обходи с фланга, обходи!» Мама сквозь слезы опускала меня, прижимала к кровати, а сама всем телом приникала к его спине.
С самого детства я боялась его, а пьяным он становился еще страшнее. Трезвым он изредка бывал со мной нежен. Помню только один случай: мамы не было дома, а он, проснувшись утром, еще не успел выпить. Мне было лет пять или шесть, я очень испугалась и, проснувшись, заплакала. Он подошел успокоить меня, снял свои часы и дал мне поиграть. Помню, они были золотистыми и тепло блестели в лучах утреннего солнца. Затем он тихонько стал учить меня определять по ним время. Но потом эти часы куда-то пропали. Как-то ночью сослуживцы приволокли его и бросили у двери — ни часов, ни рубашки уже не было, он лежал с голым торсом. Мама втащила его в дом, а я молча смотрела, как он валяется на полу.
У людей, прошедших войну, в голове всегда что-то ломается. Напиваясь вместе с сослуживцами, он проклинал весь белый свет: «Весь этот мир — кусок дерьма». «Все вокруг гребаные ублюдки». «Да солнце — просто сраный драный фонарик».
В доме у нас было одеяло — единственная приличная вещь, турецкий ковер. Мама очень дорожила им. Жили мы в страшной нищете, но мама ни за что не соглашалась заложить его в ломбард. Однажды отец вернулся хмельной и агрессивный. В пьяном угаре он позвонил маме на работу: «Дочке пора платить за учебу, давай заложим одеяло». Он продал ковер, а на вырученные деньги накупил кучу бутылок водки.
Мама все время плакала, по ночам крепко обнимала его со спины, когда спала, и каждый день молилась за него.
Он больше никогда не учил меня определять время по часам. Некоторые из его сослуживцев занялись так называемым «бизнесом» ради денег: у них было оружие, они умели стрелять, не боялись ни смерти, ни черта. Он тоже снова взялся за оружие. Иногда давал его мне подержать и описывал, как прострелить арабу голову — мозги и кровь брызжут сзади, а тот еще может пробежать метров сорок. Рассказывал, как гранатой оторвать человеку ногу, а когда товарищи прибегут спасать его — перебить их одного за другим.
Мне было страшно. Я не смела плакать и не смела рассказать маме, потому что порой видела, что и у мамы лицо в синяках.
Потом он умер. Я не хочу вспоминать, как именно. Мама просто сказала, что он упился насмерть, и я тоже верю, что он умер от водки. Но каждый раз, когда ночью я проваливаюсь в самые глубины сна, мне видится мама с лопатой в руках, стоящая за спиной пьяного отца. Он катается по земле с закрытыми глазами и бормочет в бреду: «Я не могу умереть, не убивай меня».
У нас с мамой не было средств похоронить его. Пришли помочь какие-то люди в черных костюмах: они нашли место на кладбище, взяли на себя кучу хлопот, и мама была им безмерно благодарна.
Но позже эти люди в черных костюмах объявили нам, что наш дом заложен их компании. Они прислали людей с оружием и с исполнительным листом из суда.
Нам ничего не оставалось, кроме как переехать к тете. Они знали, что в нашей семье больше не осталось мужчин — только я и мой плюшевый енот. Но даже его я не успела забрать.
В маминых глазах окончательно угас интерес к этому миру. Она покончила с собой прямо у могилы отца.
Тетя относилась ко мне очень хорошо. Ее фамилия была Ли. Мы переехали в Японию.
У меня появилось новое имя и новая жизнь.
Моя работа — быть гидом в «Заходящем солнце», и теперь меня зовут Сидзуко Ямамото.
Моя задача — водить туристов по Аокигахаре и подбадривать их, вдохновляя жить дальше. Возвращать им вкус к жизни.
Заботиться о каждом, кто сюда приходит, со всей мягкостью и нежностью своего сердца.
Наверное, мое призвание в том и состоит — любить их.